Отзыв на дораму Легенда о Нараяме

«Легенда о Нараяме»: этнографическое исследование на грани хоррора

     Фильм стал событием для мирового зрителя. Он настолько насыщен символами, контрастами и шокирующими образами, что я не могу не поделиться с вами впечатлениями о том, что увидел сам. Это кино – не про «японскую классику», а про удар ниже пояса. Фильм заменяет моральные оценки биологическим законом, и зритель оказывается в шоке, потому что начинает понимать невыносимое.

Фильм невероятно жестокий. Но в этом и его парадоксальная красота. Обычай «обасутэ» отбирает у человека всё – цивилизацию, мораль, удобства. Поэтому у человека нет чувств и понятий, а есть только два инстинкта: есть и размножаться. В этом плане сцены секса и сцены еды сняты с одинаковой натуралистичной одержимостью. А радость от рождения девочки объясняется прозаически – «младенцев-девочек не убивают, девочек можно продать». Это кино про биологическую основу существования, рассказанную на фоне Японии предположительно конца 19-го века.

Главный персонаж фильма – бабушка Орин. Она полна жизненных сил в свои 69 лет – физически здорова, держит дом, заботится о семье; её кладовая забита сушёной форелью, потому что она лучше любого мужчины в деревне умеет ловить рыбу. Она хорошая мать и бабушка. И в этом – корень парадокса. Её жизненная сила, её хозяйская смекалка, её забота о благополучии рода – всё это делает её не жертвой, а самым надёжным стержнем системы, которая её убьёт. Она не просто мать, которая жертвует собой. Она – главный идеолог режима. Орин сама выбивает себе зубы о жернова, чтобы казаться слабой и бесполезной, и печалится, что «только два и потеряла»; сама гонит сына на убийство, сама учит внуков, что смерть – это хорошо. Ирония в том, что обасутэ убивает самого сильного и надёжного члена общины. Это делает её трагедию вдвойне тяжелой – она гибнет не только от рук сына, но и от своей собственной слепой веры.

Имамура Сёхэй снимает ужасы с красотой натюрморта. Вот только что-то отвратительное случилось на экране (не хочу говорить что), а камера показывает величественные горы и весеннее пробуждение природы. Этот контраст – главный посыл фильма: природа равнодушна к человеческим страданиям, а человеческие законы – просто часть природного цикла. Сцены совокупляющихся змей, птиц, жаб, бабочек – прямая отсылка к человеческому сексу, который в фильме сведён к той же биологической функции: к размножению. Камера не делает различий. Мир, в котором происходит повествование, уравнивает в правах старуху, новорождённого, собаку и змею.

В таком мире нет места сантиментам. Он методично уничтожает саму почву для жалости в нашем привычном понимании. Нет душераздирающей музыки, наездов крупным планом на слёзы, каких-то пафосных монологов. Отстранённая камера лишь документирует: вот члены общины уносят ребёнка в лес, чтобы убить. Не «злодеи», а люди. Но зритель не должен плакать – он должен просто видеть. Но видеть не конкретного человека, а человеческое сообщество, вписанное в пейзаж. Деревьев и животных в кадре больше, чем людей. Согласитесь, мы же не станем жалеть отдельное дерево, погибающее по законам леса, – это бессмысленно. Чтобы жалеть, нужна дистанция, а в фильме эта дистанция стёрта. Я погрузился в мир их логики практически мгновенно и также начал оценивать поступки не с позиции «хорошо/плохо», а с позиции «эффективно/неэффективно» для выживания рода. Для меня было бы рациональным решением оставить бабушку Орин в живых. Я бы даже спрятал те жернова. Но она нашла бы другой камень, чтобы выбить себе зубы. Обасутэ, краеугольный камень этого сообщества, считает рациональным оставление 70-летнего старика зимой на вершине горы. Признание этой логики отменяет жалость, заменяя её ужасом. И этот ужас – не от жестокости, которую мы видим на экране, а от осознания хрупкости человеческой морали, которая рассыпается, как только заканчивается еда.